Поэт описывает парадный подъезд дома, принадлежащего влиятельному и богатому вельможе. «По торжественным дням» к нему съезжается множество людей.
Записав своё имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
Они приезжают, чтобы напомнить о себе могущественному хозяину дома.
В обычные, будние дни у подъезда тоже кипит жизнь: толпится простой народ - «прожектёры, искатели мест, и преклонный старик, и вдовица», снуют курьеры с бумагами. Некоторые просители уходят оттуда довольные, а другие - со слезами на глазах.
Однажды поэт видел, как к подъезду подошли мужики, «деревенские русские люди», и попросили швейцара впустить их. Оглядев гостей, швейцар нашёл их неказистыми.
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Из глубины дома швейцару велели гнать мужиков - хозяин «не любит оборванной черни». Странники развязали свои кошели, но швейцар не взял «скудной лепты» и в дом не пустил. Мужики ушли, палимые солнцем, «разводя безнадёжно руками», и долго ещё шли с непокрытыми головами. «А владелец роскошных палат» в это время сладко спал.
Поэт призывает вельможу пробудиться, оставить «волокитство, обжорство, игру» и бесстыдную лесть, которые он считает своей жизнью, и принять нищих просителей, ведь только в них его спасенье. «Но счастливые глухи к добру» - громы небесные богача не страшат, а земная власть у него в руках.
Богачу нет дела до простого народа. Его жизнь - вечный праздник, который не даёт ему очнуться и увидеть народную бедность и скорбь. Да и не нужно это вельможе. И без забот о народном благе он проживёт и умрёт «со славою».
Поэт с иронией описывает, как вельможа доживает свои дни «под пленительным небом Сицилии», созерцая великолепные закаты над Средиземным морем, а потом умирает, окружённый семьёй, нетерпеливо ждущей его смерти.
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдёшь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!...
Впрочем, такую значительную особу не следует беспокоить «для мелких людей». Напротив, на них лучше «выместить злобу» - это и безопасно и весело. А мужик привычно стерпит, как ему указало «ведущее нас провидение». Пропив последние копейки «в харчевне убогой», мужики со стоном вернутся домой, «побираясь дорогой».
Поэт не знает такого места, где бы не стонал русский мужик, «сеятель и хранитель». Его стон раздаётся отовсюду - с полей и дорог; из тюрем, острогов и рудников; из овинов и бедных домишек; от «подъезда судов и палат».
Выдь на Волгу: чей стон раздаётся
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовётся -
То бурлаки идут бечевой!...
Поэт сравнивает народную скорбь, которой «переполнилась наша земля», с весенним разливом могучей Волги. Он спрашивает: что же значит этот бесконечный стон? Проснётся ли народ, «исполненный сил»? Или он уже совершил всё, что мог, - «создал песню, подобную стону».
Н.Н. Скатов отметил своеобразие названия этого стихотворения Некрасова: «высокое» слово «размышления» - указывает на «высокоодическую традицию, идущую от XVIII в.», прежде всего на известные оды М. Ломоносова («Утреннее размышление о Божием величестве»). И в то же время соединение «высокого» слова с прозаическим - «подъезд» - предполагает явно ироническое повествование. «Лжеторжественный» тон определяет своеобразие первой части стихотворения, которую исследователи называют «сатирической одой». Предмет сатиры - не «владелец роскошных палат», а жители города, поклоняющиеся даже не ему, а «парадному подъезду» перед его домом:
Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица <...>
Не сами «роскошные палаты», а «пышный подъезд» становится средоточием жизни «города», почитающего за счастье подъехать к «заветным дверям». Но если, описывая «убогие лица», Некрасов стремится показать разность человеческих судеб, то в начале стихотворения индивидуальность стирается. Используя синекдоху, говоря не о жителях города, а о «городе», автор передает поразительную общность горожан, «одержимых холопским недугом». Именно «недугом», ибо низкопоклонство, лесть Некрасов рассматривает как социальную болезнь, поразившую «город», а, в сущности, не только город, но и страну в целом. «Нет на Руси, вы знаете, / Помалчивать да кланяться / Запрета никому», - скажет один из героев более позднего некрасовского произведения. Не случайно «город» не назван: он становится символом русской жизни. Некрасов стремится показать не единичность проявления «холопского недуга». «По торжественным дням», «в обычные дни» - эти выражения подчеркивают неизменную повторяемость нарисованной автором картины. А потому и событие, описанное в первой части стихотворения, также не предстает как исключительное явление:
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти», - говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых <...>
Описание мужиков, как и горожан, дается с помощью синекдохи. Множественное число органично заменяется единственным: «армячишка», «крест». Выражение лиц, одежда, жесты - одинаковы: «помолились», «подошли», свесили «русые головы», «некрасивы на вид», «выраженье надежды и муки». По справедливому наблюдению Н.Н. Скатова, герои «теряют единичность, конкретность» и «приобретают некую символическую всеобщность русского деревенского люда. За ними или, вернее, в них уже предстает как бы вся деревенская Русь, за которую они представительствуют, от лица которой они явились». Вместе с ними, пишет далее исследователь, к подъезду «подошла как бы целая страна, крестьянская».
Важно, что автор говорит о них: «пилигримы», как называли странников-богомольцев. Это определение исследователями истолковывается по-разному. Н.Н. Скатов писал о том, что это слово вызывает ощущение выжженного солнцем, скудного тенью Востока. По мнению Н.Г. Морозова, такое определение позволяет поэту достичь более широкого обобщения. Как и другой образ - «владелец роскошных палат», образ «пилигримов» открывает второй план: герои, «не теряя конкретных социальных черт, обретают сходство с нарицательными персонажами проповеднических притч о богатом и бедном». Но можно предположить еще одно объяснение: автор создает не просто образ неудачливых просителей, несчастных мучеников, а подвижников. С самого начала он стремится подчеркнуть глубокую религиозность мужиков. «Крест на шее», молитва при виде отдаленной церкви («Помолились на церковь вдали»), покорное смирение, упование на Божий суд, прозвучавшие в словах мужиков, не допущенных к чиновнику слугой: «Суди его Бог», - все эти детали создают образ глубоко религиозного народа. А религиозность, как точно сказал Н.Н. Скатов, обычно предстает у Некрасова «как символ высокой народной нравственности, способ искупления вины и способность в самом страдании обрести величие». При этом, отметим, что религиозность мужиков, их вера в высшую справедливость, вера в Бога не случайно противопоставлены безверию владельца роскошных палат:
Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках <...>
Еще одна важная деталь подчеркивается автором в описании мужиков. Изгнанные от «парадного подъезда», мужики уходят, не смея надеть шапки («И покуда я видеть их мог, / С непокрытыми шли головами»). Эта деталь представляется исследователям доказательством рабской покорности, смирения, забитости народа в изображении Некрасова. Иной точки зрения придерживается Н.Н. Скатов, который не соглашается с теми исследователями, кто видит в этом доказательство «непоколебимой почтительности к вельможе»: «то, что они уходят с «непокрытыми головами», оказывается последним штрихом, который завершает образ крестьян, высокий и трагический образ подвижников и страдальцев».
Интересно, что в рассказе о неудачной попытке мужиков-просителей попасть на прием к сановнику сам «владелец роскошных палат» не участвует: не он изгоняет просителей, а его слуги - такие же крепостные не впускают мужиков в дом. «Наш не любит оборванной черни» - эти слова, сказанные кем-то из слуг за запертыми дверями, конечно, отчетливо характеризуют и «владельца роскошных палат», чьи прихоти хорошо известны слугам, но они вносят и новую ноту в авторские размышления о русской жизни. Жестокость «людей холопского звания» - один из драматических мотивов некрасовской лирики, отчетливо обнаживший важную проблему: в страданиях народа нередко виновны и сами крепостные, ставшие слугами в господском доме. Они тоже поддерживают те несправедливые законы, которые установлены сильными мира сего. «Холопский» грех - страшный грех.
Следующая часть стихотворения - уже непосредственно обращена к «владельцу роскошных палат». Страстно и гневно звучит голос автора: призывы к «владельцу роскошных палат» сменяются словами отчаяния, пониманием безнадежности всех попыток пробудить сострадание в его сердце и гневными обвинениями в адрес сановника:
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру... <...>
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное горе зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Но предмет авторской сатиры - не только вельможа. Благополучие и процветание, всеобщий почет и уважение, которым окружен жестокий и безнравственный человек, открывают и подлинные причины трагедии народа: источник ее - в безнравственности общества, в «холопстве» и «холуйстве» общества перед сильными мира сего. Двойная мораль общества возносит над людьми недостойного человека:
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
Тройная антитеза дается в этих словах: втихомолку - громкая, проклятье - хвала, а главное, как антитеза предстают проклинающая отчизна и восхваляющие люди. Все более проясняется тема стихотворения: Некрасов стремится рассказать не только о жестоких вельможах, отказывающим крестьянам в помощи. Предмет «размышлений у парадного подъезда» - нравственные законы, властвующие в стране, законы, созданные самим обществом и поддерживаемые им.
Именно эти законы и обрекают народ на трагедию. Мгновенно, поразительно расширяется художественное пространство стихотворения. Не мостовая перед «парадным подъездом», а вся русская земля предстает перед читателем. Предмет описания - не «русские люди», не «русский народ», а «русский мужик»: синекдоха позволяет достичь предельного обобщения, подчеркнуть при всей разности мужицких судеб - общность трагедии. В описании доминирует звуковой образ - стон. Глагол «стонет», повторяясь в описании разных и всегда несчастных человеческих судеб, превращает стихотворение в плач, создает тоскливую, печальную мелодию, напоминающую похоронный звон-стон:
<...> Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъездов судов и палат <...>
Беглое перечисление тех мест, где живет-страдает мужик, уже само по себе позволяет создать картину всеобщего горя: ибо каждое название - рудник, железная цепь, тюрьма, острог, бедный домишко - чрезвычайно емко и становится символом человеческой «недоли», само по себе заслуживает драматического повествования. Но еще более усиливает ощущение переполнившей русскую землю скорби звуковой образ - «стон». «Где народ - там и стон» - эта формула становится итогом авторских размышлений о русской жизни. Но смысл этой части стихотворения, которую исследователи называют «реквиемом», не только в том, чтобы вызвать сострадание к народу. Автор называет народ «сеятелем» и «хранителем». Поставленные рядом, эти определения обретают и новые значения и смыслы. Народ - «сеятель» не только потому, что засеивает русскую землю, бросает в землю семена. Он сеятель потому, что несет в сердце семена добра и справедливости, несмотря на пережитые страдания и невзгоды. Он - «хранитель», потому что он своим тяжким трудом обеспечивает богатство и благосостояние Руси, а в душе своей хранит ее нравственные богатства. Это высокое суждение о народе подготовлено тем рассказом, который автор поведал в первой части: создав образ чистых сердцем, незлобивых и глубоко верующих страдальцев-пилигримов.
Но характерно, что в завершающем стихотворение вопрошании, обращенном к народу, нет оптимистических нот. Нынешняя жизнь-трагедия, исполненная вековечного терпения, осмысляется автором как «сон»:
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, -
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..
Эту сложную диалектику в некрасовском отношении к народу точно передал Ф.М. Достоевский, который писал: «Он болел о страданиях его всею душою, но видел в нем не один лишь униженный рабством образ, звериное подобие, но смог силой любви своей постичь почти бессознательно и красоту народную, и силу его, и ум его, и страдальческую кротость его и даже частию уверовать и в будущее предназначение его».
Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Всё курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает "трам-трам",
А иные просители плачут.
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. "Допусти",- говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Кто-то крикнул швейцару: "Гони!
Наш не любит оборванной черни!"
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: "Суди его бог!",
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами...
А владелец роскошных палат
Еще сном был глубоким объят...
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру...
Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов3 забавою
Ты народное благо зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Безмятежней аркадской идиллии4
Закатятся преклонные дни.
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя,-
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны,- как дитя
Ты уснешь, окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
Впрочем, что ж мы такую особу
Беспокоим для мелких людей?
Не на них ли нам выместить злобу?-
Безопасней... Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье...
Не беда, что потерпит мужик:
Так ведущее нас провиденье
Указало... да он же привык!
За заставой, в харчевне убогой
Всё пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут... Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется -
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля,-
Где народ, там и стон... Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил,-
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..
Криницын А.Б.
Наиболее четко и ясно формулирует Некрасов свое отношение к народу в «Размышленияху парадного подъезда». Это своеобразный творческий манифест Некрасова. Если мы попробуем проанализировать жанр это стихотворения, то вынуждены будем признать, что нам такого еще никогда не встречалось. Она построена как настоящая обвинительная речь. Это произведение ораторского искусства, причем Некрасов использует буквально все приемы риторики (искусства красноречия). Начало его намеренно прозаично по своей описательной интонации: «Вот парадный подъезд…», что отсылает нас скорее к реалистическому жанру очерка. Тем более что этот парадный подъезд действительно существовал и был виден Некрасову из окон его квартиры, служившей одновременно и редакцией журнала «Современник». Но с первых строк становится понятно, что Некрасову важен не столько сам подъезд, сколько приходящие к нему люди, которые изображаются резко сатирически:
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким - то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
Таким образом, Некрасов делает широкое обобщение: «целый город» «подъезжает к заветным дверям». Парадный подъезд предстает перед нам как символ мира богачей и власть имущих, перед которыми раболепно пресмыкается вся столица. Кстати, дом и подъезд, описываемые Некрасовым, принадлежали графу Чернышову, заслужившему дурную славу в обществе тем, что возглавлял следственную комиссию по делам декабристов, причем вынес строгий обвинительный приговор своему родственнику, рассчитывая завладеть оставшимся после него имуществом. Намеки на то, что это лицо одиозное (то есть всем ненавистное), позже появятся в стихе («Втихомолку проклятый отчизною, возвеличенный громкой хвалой»).
В качестве антитезы тут же рисуется и бедная часть города:
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
Далее Некрасов переходит к изложению конкретного эпизода: «Раз я видел, сюда мужики подошли, деревенские русские люди…». Последние два эпитета кажутся на первый взгляд избыточными: и так ясно, что раз мужики, то значит – из русской деревни. Но тем самым Некрасов расширяет свое обобщение: получается, что в лице этих мужиков к подъезду подходит с мольбой о помощи и справедливости вся крестьянская Россия. В облике мужиков и их поведении подчеркиваются христианские черты: нищета, незлобивость, смирение, незлобивость. Они называются «пилигримами», подобно странникам по святым местам, «загорелые лица и руки» заставляют вспомнить о жарком солнце Иерусалима и пустынь, куда удалялись святые отшельники («И пошли они, солнцем палимы»). «Крест на шее и кровь на ногах» говорят об их мученической доле. Прежде чем подойти к подъезду, они «помолились на церковь». Они молят впустить их «с выраженьем надежды и муки», а когда им отказывают, то уходят «с непокрытыми головами», «повторяя: "Суди его бог!"». В христианском понимании, под видом каждого нищего к человеку приходит и стучится в дверь сам Христос: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3.20). Некрасов таким образом хочет воззвать к христианским чувствам читателей и пробудить в их сердцах жалость к несчастным мужикам.
Во второй части поэт резко меняет тон и обращается с гневными обвинениями к «владельцу роскошных палат»:
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру...
Чтобы еще больше устыдить сановника, поэт-обличитель расписывает удовольствия и роскошь его жизни, рисуя картины Сицилии, излюбленного лечебного курорта в Европе того времени, где придет к концу его «вечным праздником быстро бегущая» жизнь:
Безмятежней аркадской идиллии
Закатятся преклонные дни:
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя, -
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны, - как дитя
Ты уснешь…
Так Некрасов неожиданно прибегает к жанру идиллии , которую ничто не предвещало в этом стихотворении, рисуя прекрасный средиземноморский пейзаж. Появляется романтические эпитеты: «пленительный», «ласковый», «благовонный», «пурпурный», «лазурный». Содержанию соответствует и особая ритмика: Некрасов сочетает мужские и дактилические рифмы[v] , а иногда дополнительно использует интонационные переносы, деля одно предложение между двумя строками: «Полосами его золотя, ― Убаюканный ласковым пением ― Средиземной волны, – как дитя ― Ты уснешь…», укачивая нас на волнах поэтической мелодии, словно на волнах теплого моря. Однако эта красота убийственна для богача – в прямом смысле слова, ибо речь идет о его смерти на фоне столь прекрасной декорации:
Ты уснешь… окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
<...> И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
Наконец поэт покидает вниманием богача и обращается уже не к нему, а к читателям, как бы убедившись в том, что до его сердца все равно не достучаться: «Впрочем, что ж мы такую особу Беспокоим для мелких людей?» и принимает тон продажного журналиста, привыкшего скрывать проблемы и язвы общества и писать о них снисходительно-уничижающе:
… Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье...
Не беда, что потерпит мужик:
Так ведущее нас провиденье
Указало... да он же привык!
Говоря уже от себя, Некрасов скорбным и сочувственным тоном рисует перспективу подлинных тягот и обид ушедших ни с чем мужиков, которая разворачивается в эпическую картину народных страданий. Стих приобретает размеренное, величавое движение протяжной народной песни. Былое певучее чередование дактилических и мужских рифм заменяется на чередование мужских и женских, отчего стих приобретает твердость и как бы "наливается силой". Но «сила» эта неотделима от непосильного страдания: ключевым мотивом и общей интонацией песни становится стон:
… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Глагол «стонет» вновь и вновь звучит в начале нескольких строк (то есть выступает в качестве анафоры), более того, составляющие его звуки повторяются, «отдаются эхом» в соседних словах («стонет он… по острогам… под стогом). Складывается ощущение, будто во всех уголках страны неумолчно слышится один и тот же скорбный плач. Мужик, настолько униженный и бесправный, предстает как «сеятель и хранитель», созидательная основа жизни всей земли русской. О нем говорится в единственном числе, условно обозначающем множество – весь русский народ (такой прием – единственное число вместо множественного – тоже является риторическим и называется синекдохой). Наконец, живым воплощением народных страданий становятся в некрасовской лирике бурлаки, чей стон разносится над всей русской землей, разливаясь «великою скорбью народной». Некрасов обращается к Волге, делая ее одновременно символом земли русской, русской народной стихии и в то же самое время народных страданий:
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
<...> Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля…
Слово «стон» повторяется многократно, до утрирования, и разрастается до всеобъемлющего понятия: стон отдается по всей Волге – «великой русской реке», характеризует всю жизнь русского народа. И поэт задает последний вопрос, который повисает в воздухе, о смысле этого стона, о судьбе русского народа, а соответственно и всей России.
Где народ, там и стон... Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, -
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..
Этот вопрос может показаться риторическим, может показаться чрезмерно политизированным (как призыв к немедленному восстанию), но из нашей временной перспективы мы можем только констатировать, что он действительно всегда остается актуальным, что удивительное смирение «терпеньем изумляющего народа», способность вынести немыслимые страдания в самом деле является его сущностной чертой, не раз оказывающейся как спасительной, так и тормозящей развитие общества и обрекающей его на апатию, распад и анархию.
Итак, от изображения некоего парадного подъезда стихотворение разрастается до широты волжских просторов, всей России и ее вечных вопросов. Теперь мы можем определить жанр этого стихотворения как памфлет. Это журнальный жанр, жанр политической статьи – яркое, образное изложение своей политической позиции, отличающееся пропагандистским характером и страстной риторикой.
Другим программным для Некрасова стихотворением явилась «Железная дорога». Многие исследователи рассматривают ее как поэму. Если «Размышления у парадного подъезда» мы сравнили с жанром памфлета, то к «Железной дороге» как нельзя более применимо обозначение другого журнального жанра – фельетона.
Казалось бы, малозначащий разговор в поезде между мальчиком и его отцом-генералом наводит поэта на «думу» о роли народа в России и об отношении к нему высших слоев общества.
Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Всё курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,
А иные просители плачут.
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти», - говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Кто-то крикнул швейцару: «Гони!
Наш не любит оборванной черни!»
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его бог!»,
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами…
А владелец роскошных палат
Еще сном был глубоким объят…
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру…
Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное благо зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Безмятежней аркадской идиллии
Закатятся преклонные дни:
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя, -
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны, - как дитя
Ты уснешь, окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу… герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
Впрочем, что ж мы такую особу
Беспокоим для мелких людей?
Не на них ли нам выместить злобу? -
Безопасней… Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье…
Не беда, что потерпит мужик;
Так ведущее нас провиденье
Указало… да он же привык!
За заставой, в харчевне убогой
Всё пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется -
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля, -
Где народ, там и стон… Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил, -
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..