А. С. Пушкин «Моцарт и Сальери. История сальери и моцарта - тайна смерти

Одно из произведений «Маленьких трагедий» Пушкина «Моцарт и Сальери» известно всему миру. Первые наброски этой пьесы были сделаны поэтом в 1826 году, когда он находился в своём имении в Михайловском. Но полностью написана она была лишь только в 1830 году, а уже на следующий год была опубликована в одном из альманахов. Пушкин создал своё произведение, используя одну из версий смерти Моцарта.

Исследователи пушкинского творчества утверждают, что первые наброски «маленькой трагедии» были сделаны в Михайловском. Хотя замысел её написания был рождён намного раньше.

К сожалению, рукописи пьесы не сохранились, поэтому судить о том, насколько известный поэт продвинулся в работе над произведением в Михайловском сложно. Но в дневнике М. Погодина была сделана запись о том, что Пушкин работает над новой пьесой.

Кстати, сохранился список произведений, которые Пушкин составил для написания .

Так, в перечне было названо не только известное произведение, но ещё и перечислены следующие пьесы:

• «Скупой»;
• «Ромул и Рем»;
• «Дон Жуан»;
• «Павел Первый»
• «Влюбленный бес»;
• «Димитрий и Марина»;
• «Иисус»;
• «Беральд Савойский».

Но уже по возвращении в Москву Александр Сергеевич сообщил своему другу Плетнёву, что привёз с собой несколько драматических произведений. Известно, что все они вошли в известный цикл:

• «Скупой рыцарь»;
• «Моцарт и Сальери»;
• «Каменный гость»;
• «Пир во время чумы».

Исследователь пушкинского творчества М. Алексеев считает, что все произведения, которые вошли в цикл «Маленькие трагедии», «опальный поэт» сначала хотел опубликовать анонимно, опасаясь критики Ф. Булгарина. А также исследователи, найдя среди пушкинских рукописей обложку с названием «Зависть», предположили, что это был один из вариантов, которые рассматривал поэт.

Художественные особенности

Художественными особенностями пьесы являются:

• Пятистопный шекспировский ямб. Пьеса написана белым пятистопным ямбом, которым написаны все шекспировские произведения. Но у Пушкина он более непринуждённый и уже разнообразный.
• Строгость и стройность, как во французском классицизме.
• Единство слога, времени и действия.

Замысел пьесы

Для создания своего произведения Александр Пушкин использовал несколько источников . Исследователи его творчества считают, что это могут быть следующие источники:

• Слухи о Сальери.
• «Культ Моцарта».
• Музыкальная жизнь художника Иосифа Берглингера.
• «Драматические сцены» Барри Корнуола.
• Легенда о Микеланджело: гений и злодейство.

Данных о том, как складывался замысел его драматического произведения, к сожалению, нет никаких. Но среди его бумаг были ссылки на «некоторые немецкие журналы».

Известно, что в 1824 году в Вене начал распространяться слух о том, будто Антонио Сальери сознался в убийстве великого композитора. После преступления прошло уже 30 лет, а сам придворный капельмейстер и известный композитор находился длительное время в психиатрической больнице. Это было напечатано во многих немецких газетах и журналах. Некоторые журналы с этим слухом оказались и у Пушкина. Кстати, эта версия уже тогда, в 1834 году, была опровергнута.

В России начала XIX века возник «Культ Моцарта» . Одним из главных служителей этому культу стал Улыбышев, который был известен как музыкальный критик. Он считал, что больше нет гениев, кроме Моцарта. Поэтому упоминание о гениальном зарубежном композиторе было популярным в литературе.

Когда Александр Пушкин начал свою работу над пьесой, многие были уже знакомы с подробной биографией предполагаемого убийцы гения. Самую подробную и реальную биографию этого известного композитора написал Игнац фон Мозел, который издал её в 1827 году. Сам композитор умер в 1825 году, поэтому статьи о нём, написанные после смерти, попали и в русские печатные издания.

В 1826 году в одном из российских журналов был опубликован отрывок из книги, в которой как раз рассказывалось о примечательной и интересной жизни одного из художников. Это так заинтересовало читателей, что вскоре книги была переведена на русский язык и полностью напечатана. Письма самого Иосифа Берглингера стали источником вдохновения для Пушкина . Считается, что первый монолог главного пушкинского героя с ними очень похож. Краткий пересказ «Моцарт и Сальери» представлен в этой статье.

По мнению Дмитрия Благого, для Пушкина значительным толчком стали и «Драматические сцены» английского поэта Берри Корнуола, которые Александр Сергеевич читал в Болдине. Со временем Корнуола стал любимым писателем «опального поэта».

Известно, что Пушкин свой цикл «Маленькие трагедии» задумывал первоначально назвать «Драматическими сценами». Об этом он несколько раз упоминает в письмах к своим друзьям. По конструкции пушкинские драмы очень похожи на те произведениями, которые писал Корнуола. Есть между пьесами английского поэта и Пушкина и текстуальные совпадения.

Пушкин, безусловно, был знаком и с легендой о Микеланджело. О нём он упоминает и в своей «маленькой трагедии», где в последнем монологе Сальери, пытаясь оправдать свой поступок, вспоминает о гении, который совершил преступление во имя искусства .

Действующие лица

В «маленькой трагедии» Александра Пушкина действующих лиц мало:

• Моцарт.
• Сальери.
• Старик со скрипкой.

Литературные критики отмечали, что в пьесе Пушкина герои сильно отличались от оригинало в. Известно, что образ Моцарта «опальному» поэту не нужно было сочинять, так как он уже существовал в романтической литературе того времени. Так, Александр Сергеевич и в своём литературном сочинении воплотил основные черты, характерные для этого образа:

• Светлый гений.
• Безмятежный.
• Безоблачный.
• Безразличный к мирской суете, к положению в обществе и успеху.
• Одарённый и без мук творчества.
• Не сознающий своего величия.

Безусловно, это был романтический образ известного композитора, а оригинал был совсем другим. Но ещё меньше похож на исторический прототип Сальери, которого создал Александр Пушкин. Так, в сюжете пушкинского произведения перед читателем предстаёт образ музыканта, идущего трудной дорогой к признанию. Упорный труд и отказ от всего в этой жизни, по мнению Александра Сергеевича, помогает ему добиваться своих целей. В реальности Сальери быстро и легко завоевал успех во многих странах. Исторические данные показывают, что гениальный композитор учился у Сальери, хотя их музыкальные пути были совершенно разными.

Действие происходит в комнате. Первый монолог Сальери, который рассуждает о том, существует ли правда на земле. И для него уже давно ясно, что нигде не существует правды. Герой говорит о том, что он уже родился, любя искусство. И даже церковная музыка вызывала у него невольные и сладкие грёзы. О себе рассказывает, что ему никогда не были интересны детские забавы и другие науки, которые не были связаны с музыкой. Одна лишь музыка занимала его сердце.

Но и первые музыкальные шаги давались ему нелегко . Он стал изучать музыку, а уж только потом он смог творить. Но тогда он ещё не думал о славе. И его музыкальные творения рождались в тишине. Иногда герой не ел и не спал несколько дней и ночей. А потом он свой труд сжигал и безразличным взглядом следил за огнём, который стирал его муки с земли.

И вот однажды слава и успех улыбнулись Сальери . И, видя, как его музыка находит отклик в сердцах людей, композитор был счастлив. Приносили ему радость не только собственный успех, труд и слава, но и успехи его друзей и коллег. Музыкант никогда не думал о зависти, зато он был гордым. И вот теперь он сам называет себя «завистником».

В этот момент в комнату заходит Моцарт и между ними возникает беседа. Он весёлый и радостный, хотел немного пошутить над своим другом. Он рассказывает Сальери о том, что, идя к нему, он вдруг услышал, как играет слепой скрипач в трактире. Он решил привести этого скрипача с собой. Вскоре в комнату заходит и слепой музыкант, который желает сыграть для них музыку Моцарта. Слепой старик играет с ошибками, не зная, что перед ним сам великий композитор.

Музыка слепого музыканта вызывает у Моцарта лишь только смех, а вот Сальери злится и прогоняет старика . Великий композитор, видя злость Сальери, желает уйти. Но того интересует, что ему принёс добродушный друг. Гений рассказывает другу, что ему ночью не спалось, и вот он написал три новые мелодии, которые он хотел сыграть для Сальери, чтобы услышать его мнение.

Моцарт садится за фортепиано, а Сальери в кресло. Услышав мелодию, Сальери находится в восхищении и называет Моцарта «богом» . А «бог» просто говорит о том, что он голоден и тут Сальери предлагает пообедать вместе в «трактире Золотого Льва». Тут Моцарт, согласившись на обед, уходит домой, чтобы предупредить жену о том, что он не будет сегодня дома обедать.

Сальери, оставшись наедине со своими мыслями, произносит монолог о том, что великого музыканта Моцарта он должен остановить . Для этой участи, как он считает, его избрала сама Судьба. И если он этого не сделает, то погибнут все музыканты, так как они никогда не узнают, что такое успех и слава.

Сальери считает, будто Моцарт больше ничего не сможет принести музыке, что тот не сможет поднять искусство. И пользы в нынешней славы нет большой, так как после его смерти не будет наследника, и никто уже не сможет больше так сочинять. Поэтому чем раньше он умрёт, тем лучше для музыки и остальных музыкантов.

Сальери достаёт яд, подаренный ему много лет назад Изорой. Некогда он желал отравить им своего врага, потом думал умереть сам, и хотя он не трус, но так задуманного выполнить и не смог. Но теперь этот яд ему приходился.

Моцарт и Сальери сидят в трактире. Моцарт чем-то расстроен, задумчив. Это замечает и Сальери, который пытается узнать причину грусти своего друга. Тот признаётся другу, что сочиняет уже три недели «Реквием». Это заявление вызывает у Сальери не только удивление, но и зависть . А Моцарт рассказываем ему о том, как он стал сочинять «Реквием».

Это все началось три недели назад, когда Моцарт поздно вернулся домой. Ему сказали, что кто-то заходил за ним, но никто не знал, кто это был. О незнакомце Моцарт думал всю ночь, но он до сих пор не знает, кто это. Этот незнакомец пришёл и на следующий день, но великого композитора он опять не застал дома. Зашёл он и на третий день, застав Моцарта, играющего на полу со своим сыном. Незнакомец был одет во все чёрное. Он учтиво поклонился и заказал Моцарту для написания «Реквием».

С той же минуты композитор стал писать, но этот чёрный человек больше к нему не приходил. «Реквием» уже готов, но Моцарту жалко с ним расставаться. Но с тех пор Моцарту стало казаться, что этот чёрный человек повсюду следует за ним. Вот и сейчас Моцарт чувствовал его присутствие за этим столиком в трактире.

Но Сальери поспешил успокоить друга, вспомнив слова Бомарше. Моцарт сразу же поинтересовался о том, насколько правдивы слухи о том, что Бомарше кого-то отравил. Но сам же сказал, что это неправда, так как Бомарше - это гений, а «гений и злодейство» несовместимы .

Но Сальери так не считал и, разговаривая с Моцартом, успел бросить яд в его стакан. И тут же он предложил другу выпить. Моцарт идёт к фортепиано, чтобы сыграть для Сальери свой «Реквием». Моцарт удивлён тем, что его друг вдруг начал плакать.

На вопрос о том, почему Сальери плачет, тот отвечает, что ему и приятно, и больно. Но свой тяжкий долг он выполнил . Он просит Моцарта играть, но тот, сославшись, что хочет спать и плохо себя чувствует, уходит. Сальери, оставшись один, задумывается о фразе Моцарта о том, что гений и злодейство - несовместные вещи. Но тогда Сальери не гений? Сальери вспоминает истории убийц, чтобы как-то оправдать свой поступок.

Анализ «маленькой трагедии»

В своём произведении «Моцарт и Сальери» Александр Пушкин неравномерно изображает героев. Так, Моцарт - это второстепенный герой, который необходим для раскрытия и понимая образа Сальери . Два персонажа пьесы противоположны, хотя они относятся к одному миру искусства. Но даже музыку они воспринимают по-разному. Сальери мечтает писать музыку для того, чтобы прославиться. Он одинок и далёк от общества. Из-за того, что он замкнут, гнев постепенно созревает в нём. Сальери считает, что Моцарт недостоин иметь дар, и поэтому ему придётся исправлять эту ошибку.

Совсем иным выглядит пушкинский Моцарт, труд которого тяжёл, а судьба постоянно испытывает его. Но это совершенно не мешает ему сочинять музыку, которая идёт от души. Он совсем не думает о славе. Его даже не пугает смерть, которую он предчувствует. Для него музыка - это, прежде всего, гармония, счастье и спокойствие. Сальери убивает гения и, теряя все награды, как композитор, он превращается в злодея и убийцу .

Пьеса А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» была написана в 1830 году и вошла в известный цикл автора «Маленькие трагедии». Это произведение о двух композиторах, которые по-разному подходили к созданию музыки – через упорный труд (Сальери) и вдохновение (Моцарт). В финале пьесы Сальери убивает товарища, так как завидует его гениальности. Несмотря на то, что оба героя трагедии «Моцарт и Сальери» условно совпадают со своими реальными прототипами, Пушкин изобразил в пьесе вымышленных персонажей.

Главные герои

Сальери – пожилой композитор, достигший славы долгим и тяжелым трудом, отравил Моцарта, потому что завидовал его таланту.

Моцарт – молодой талантливый композитор, не осознающий своей гениальности, был отравлен Сальери.

Сцена 1

Сальери вспоминает, как однажды, будучи еще ребенком, он услышал звучание церковного органа. Музыка настолько впечатлила мальчика, что с тех пор он посвятил ей свою жизнь, полностью отвергнув «праздные забавы» .

Для Сальери искусство было подобно ремеслу. Он, «звуки умертвив» , музыку «разъял, как труп» , и познавал гармонию, как науку, проверяя ее алгеброй.

Творя произведения, Сальери нередко сжигал свои работы, так как не считал их достаточно талантливыми. Сейчас же, благодаря упорному многолетнему труду он достиг «степени высокой» и мирно наслаждался своим «успехом, славой» . Однако Сальери мучает то, что ранее он не завидовал другим музыкантам, тогда как теперь испытывает зависть к своему другу Моцарту – молодому праздному гуляке, но гениальному композитору.

К Сальери приходит Моцарт. Гость, желая друга «нежданной шуткой угостить» , привел с собой слепого скрипача. Моцарт встретил музыканта у трактира, где тот играл одно из его произведений. Композитор просит слепца сыграть снова, и его очень веселит неумелая, фальшивая игра скрипача. Сальери же возмутило развлечение товарища, он считает, что портить гениальную музыку плохим исполнением кощунственно. Моцарт дает скрипачу денег и отпускает его. Композитор рассказывает Сальери, что ночью, страдая от бессонницы, он набросал небольшое произведение. По просьбе товарища Моцарт играет его. Сальери восхищен музыкой друга:

«Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я» .

Моцарт же, не осознавая своего величия, шутя, говорит, что «божество мое проголодалось» . Мужчины договариваются пообедать в трактире Золотого Льва. Моцарт уходит домой предупредить жену.

Оставшись сам, Сальери думает о том, что должен «остановить» Моцарта. Он достает яд – предсмертный подарок его возлюбленной Изоры. Сальери восемнадцать лет носил пузырек с собой, но, несмотря на то, что жизнь часто казалась ему несносной, все же сохранил его. Он решает отравить Моцарта за обедом:

«Теперь – пора! заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы» .

Сцена 2

Моцарт и Сальери обедают в трактире. Моцарт рассказывает другу, что три недели назад к нему приходил «человек, одетый в черном» . Учтиво поклонившись, он заказал композитору Requiem и скрылся. Моцарт тотчас сел за работу, но с того времени заказчик не появлялся. Композитор даже рад этому, так как не хотел бы расставаться со своей работой. Однако после случившегося Моцарт находится в постоянной тревоге:

«Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третей
Сидит» .

Сальери пытается развеять страхи друга – он вспоминает, что как-то Бомаше советовал ему для веселья выпить шампанского или перечитать «Женитьбу Фигаро» . Моцарт интересуется: правда ли, «что Бомаше кого-то отравил?» , но сам не верит в это:

«Он же гений,
Как ты да я. А гений и злодейство –
Две вещи несовместные. Не правда ль?» .

Сальери незаметно бросает яд в стакан Моцарта и подает ему. Композитор пьет за «искренний союз, связующий Моцарта и Сальери» , после чего садится за фортепиано и играет свой Requiem. Сальери не смог удержать слез:

«Эти слезы
Впервые лью: и больно и приятно,
Как будто тяжкий совершил я долг» .

Моцарту становится нехорошо, и он уходит домой спать. Оставшись один, Сальери размышляет над словами друга:

«Но ужель он прав,
И я не гений? Гений и злодейство
Две вещи несовместные. Неправда:
А Бонаротти? Или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы – и не был
Убийцею создатель Ватикана?» .

Заключение

В трагедии «Моцарт и Сальери» Пушкин через сравнение двух композиторов изобразил противостояние двух начал – рационалистического, основанного на научности и творческого, базирующегося исключительно на вдохновении. Сальери не просто завидовал товарищу, он боялся его «божественного» гения – того, что после смерти Моцарта, таким как он, создающим искусство непрестанным трудом, будет незачем жить.

Тест по пьесе

Проверьте своё знание краткой версии произведения:

Рейтинг пересказа

Средняя оценка: 4.2 . Всего получено оценок: 1172.

(Иллюстрация И. Ф. Рерберг )

Моцарт и Сальери - второе произведение А. С. Пушкина из цикла маленькие трагедии. Всего автор планировал создать девять эпизодов, но не успел осуществить свой замысел. Моцарт и Сальери написано на основе одной из существующих версий гибели композитора из Австрии - Вольфганга Амадея Моцарта. Замысел написания трагедии возник у поэта задолго до появления самого произведения. Он несколько лет вынашивал его, собирал материал и обдумывал саму идею. Пушкин для многих продолжал в искусстве линию Моцарта. Он писал легко, просто, с вдохновением. Именно поэтому тема зависти была близка поэту, также как и композитору. Разрушающее человеческую душу чувство не могло не заставить его задуматься над причинами его появления.

Моцарт и Сальери - произведение, открывающее самые низшие человеческие черты, обнажающее душу и показывающее читателю истинную натуру человека. Идея произведения - раскрытие перед читателем одного из семи человеческих смертных грехов - зависти. Сальери завидовал Моцарту и движимый этим чувством ступил на путь убийцы.

История создания произведения

Задумана трагедия и предварительно набросана была в селе Михайловском в 1826 году. Она является второй по счету в сборнике маленьких трагедий. Долгое время наброски пылились у поэта на его рабочем столе, и лишь в 1830 году трагедия полностью была написана. В 1831 году она была впервые опубликована в одном из альманахов.

При написании трагедии Пушкин опирался на газетные вырезки, сплетни и рассказы обычных людей. Именно поэтому, нельзя считать произведение «Моцарт и Сальери» исторически верным с точки зрения правдивости.

Описание пьесы

Пьеса написана в двух действиях. Первое действие разворачивается в комнате Сальери. Он рассуждает о том, есть ли на земле истинная правда, о своей любви к искусству. Далее к его беседе присоединяется Моцарт. В первом действии Моцарт рассказывает другу о то, что сочинил новую мелодию. Он вызывает зависть и чувство неподдельной злости у Сальери.

Во втором действии события разворачиваются более стремительно. Сальери уже принял решение и несет своему другу отравленное вино. Он считает, что Моцарт больше ничего не сможет принести музыке, после него не будет тех, кто сможет также писать. Именно поэтому, по мнению Сальери, чем раньше он уйдет из жизни, тем лучше. И вот в последний момент он передувает, колеблется, но уже поздно. Моцарт выпивает яд и отправляется в свою комнату.

(М. А. Врубель "Сальери всыпает яд в бокал Моцарта", 1884 )

Главные герои пьесы

В пьесе всего три действующих героя:

• Старик со скрипкой

У каждого персонажа есть свой характер. Критики отмечали, что герои не имеют ничего общего с их прототипами, именно поэтому, можно смело говорить о том, что все действующие лица трагедии вымышленные.

Второстепенный герой, написан по образу жившего ранее композитора Вольфганга Амадея Моцарта. Его роль в произведении раскрыть сущность Сальери. В произведении он предстает жизнерадостным, веселым человеком, обладающим абсолютным слухом и настоящим даром к музыке. Не смотря на то, что его жизнь трудна, он не теряет любовь к этому миру. Также существует мнение, что Моцарт дружил с Сальери много лет и не исключено, что также он мог завидовать ему.

Полная противоположность Моцарта. Мрачный, хмурый, недовольный. Он искренне восторгается произведениями композитора, но зависть, которая закрадывается в душу, не дает покоя.

«....когда священный дар,

Когда бессмертный гений - не в награду

Любви горящей, самоотверженья

Трудов, усердия, молений послан, -

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного!.. О Моцарт, Моцарт! …»

Зависть и слова композитора об истинных служителях музыки порождают в Сальери желание убить Моцарта. Однако, содеянное не приносит ему удовольствия, ведь гений и злодейство вещи не совместимые. Герой является близким другом композитора, он всегда находится рядом и тесно общается с его семьей. Сальери - жестокий, безумный, охваченный чувством зависти. Но, не смотря на все отрицательные черты, в последнем действии в нем просыпается что-то светлое и в попытках остановить композитора, он демонстрирует это читателю. Сальери далек от общества, он одинокий и угрюмый. Пишет музыку для того, чтобы прославится.

Старик со скрипкой

(М. А. Врубель "Моцарт и Сальери слушают игру слепого скрипача", 1884 )

Старик со скрипкой - герой олицетворяет собой настоящую любовь к музыке. Он слеп, играет с ошибками, этот факт злит Сальери. Старик со скрипкой талантлив, он не видит нот и публики, но продолжает играть. Несмотря на все сложности, старик не отказывается от своей страсти, показывая тем самым, что искусство доступно всем.

Анализ произведения

(Иллюстрации И. Ф. Рерберг )

Пьеса состоит из двух сцен. Все монологи и диалоги написаны белым стихом. Первая сцена происходит в комнате Сальери. Ее можно назвать экспозицией трагедии.

Главная мысль произведения - истинное искусство не может быть безнравственным. Пьеса обращена к вечным вопросам жизни и смерти, дружбы, человеческих взаимоотношений.

Выводы пьесы Моцарт и Сальери

Моцарт и Сальери - знаменитое произведение А. С. Пушкина, собравшее в себе воедино реальную жизнь, философские размышления, автобиографические впечатления. Поэт верил, что гений и злодейство - вещи несовместимые. Одно не может существовать с другим. В своей трагедии поэт наглядно показывает данный факт. Несмотря на свою краткость, произведение затрагивает важные темы, которые в сочетании с драматическим конфликтом создают уникальную сюжетную линию.

Первая часть «Моцарта и сальери» была напечатана 16 июня 1997 года. «Новая» тогда выходила раз в неделю. Из-за некоторых материалов (тогда казавшихся важными) редакция отложила вторую часть на целый месяц. Автор очень досадовал, не понимая (тогда) своего счастья. Но именно во время той паузы в голову ему пришел важнейший фрагмент. Здесь он появляется после слов «шестое доказательство».

Первая часть «Моцарта и сальери» была напечатана 16 июня 1997 года. «Новая» тогда выходила раз в неделю. Из-за некоторых материалов (тогда казавшихся важными) редакция отложила вторую часть на целый месяц. Автор очень досадовал, не понимая (тогда) своего счастья. Но именно во время той паузы в голову ему пришел важнейший фрагмент. Здесь он появляется после слов «шестое доказательство».

Постепенно осозналась простая вещь. Моцарт на русском воспринимается как безусловно один. Как царь, например. А вот сальери по-русски — множественное число. Как, например, твари, отравители, упыри. Так уж случилось, что Моцарт всегда один, а вокруг, увы, сальери.

Оговоримся: «реальный исторический Сальери» нас здесь не заботит. Речь только о трагедии Пушкина — о гении, которого всегда ненавидят и убивают проклятые сальери.

Автопортрет. 1829

Чтение

Пушкин — гений. С этим общим мнением странным образом уживается расхожее мнение театрального мира: пьесы Пушкина несценичны. То есть их нельзя как следует сыграть на сцене. Они обречены на неудачу.

Мнение убийственное для Пушкина-драматурга. Хороший был поэт; напрасно полез не в своё дело.

Театральный мир любит Пушкина, сочувствует ему и даже извиняет: «Видите ли, пьесы Александра Сергеевича — это так называемые драмы для чтения, изначально не предназначенные к постановке. Поэтические произведения, условно написанные в драматической форме».

Столь снисходительная учёность даже как-то обидна. Мол, Пушкин не вполне понимал, что пишет. И ему бы следовало переделать несценичные маленькие трагедии в прелестные поэмы на манер «Графа Нулина».

«Несценичны» — у этого приговора есть основания. Начиная с 30-х годов XIX века и по сей день практически все сообщения о премьерах пушкинских пьес заканчиваются стандартной фразой: «постановка успеха не имела».

Русский язык подчинялся Пушкину абсолютно. Можно сказать — рабски. Что Пушкин хотел, то с ним и делал. Хоть с рифмами, хоть без, хоть стихами, хоть прозой.

Если б все его пьесы были написаны стихами — можно было бы подумать, что это он традиции ради. Но…

«Скупой рыцарь» — стихи, «Сцены из рыцарских времен» — проза. «Борис Годунов», кажется, написан стихами, а раскроешь — некоторые сцены, оказывается, написаны прозой. Светская петербургская повесть вдруг переходит в роскошную поэму о царице Египетской. Рифмованное стихотворение «Разговор Книгопродавца с Поэтом» вдруг кончается прозаической фразой: «Вот вам моя рукопись. Условимся». И прозу эту произносит не торговец, а поэт. Не смог зарифмовать? Поленился? Или играет с нами, заставляя споткнуться и задуматься? Предполагая, будто у нас есть время задуматься.

У нас? Но он писал не для нас.

Искусство чтения утрачивается стремительно. Количество текстов за прошедшие двести лет увеличилось в миллиарды раз. Пушкин и его современники ещё жили в природном шуме — в шелесте листьев, в скрипе колес, в птичьем чириканье. Слова в ту пору — это или живой разговор, или безмолвная книга. Сегодня мы живём в грохоте слов. С утра до ночи нас топит словесный сель (грязевой поток): опять перхоть критические дни дорогие россияне в целях дальнейшего увеличения снижения подъема съел и порядок расстрелял надцать человек...

Число умных людей не увеличивается с течением веков*. Значит, всё новые сотни радио- и телеканалов, тысячи часов вещания, миллионы страниц неизбежно заполняются глупостью. Больше нечем.

Мозг защищается — слова летят мимо ушей, глаза скользят по тексту; человек отбрасывает газету, выключает телевизор со стоном «не могу больше!».

Что ж тут удивительного? Любой пушкинский современник, перенесённый внезапно к нам, сегодняшним, тут же бы спятил или умер, не умея защищаться от слов.

А мы разучились вчитываться. Особенно в старые тексты, которые кто-то давным-давно разъяснил.

Режиссура

«Моцарт и Сальери» — слишком кратко. Шесть страниц. С чувством, с расстановкой — 12 минут чтения. Театру страшно: что успеешь за 12 минут? Ничего. Да и как предложить публике спектакль, идущий менее четверти часа? А ещё беда — текст широко известен. Ничего, привлечём публику именами звёзд, поразим роскошью декораций...

Театр любит действие, а не читку. Театр ищет способы придать тексту вес, объем. И легко находит.

САЛЬЕРИ
Послушай: отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.

А, слава Богу, значит, они обедают. Давайте их кормить. Закуску на сцену!

Обед хороший, славное вино.

Давайте их поить — пусть официант приносит, наливает. Нет, пусть лучше официантка, да декольте ей, декольте!

САЛЬЕРИ
Обед хороший, славное вино,
А ты молчишь и хмуришься.

О! Пусть Моцарт молчит и хмурится, ну хоть полминуты.

А ещё, смотрите, в самом начале, в первом монологе

САЛЬЕРИ
Ребёнком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался...

Давайте здесь пустим фонограмму органа — пусть артист слушает и заслушивается.

САЛЬЕРИ
Я слушал и заслушивался — слёзы
Невольные и сладкие текли.

Ага! И пусть поплачет.
— Иннокентий Михайлович, вы сможете заплакать под орган?
— Я силюсь, Олег Николаевич, да не могу. Нет ли луку? Глаза потру.
— Нет, вы слюнёй помажьте.

Но самый большой подарок театру — трижды (в соответствии с ремарками Пушкина) звучащая в «Моцарте и Сальери» музыка. Первый раз — слепой скрыпач играет «из Моцарта нам что-нибудь». Другой раз — Моцарт играет какое-то свое новенькое сочинение, которое «сегодня набросал». Третий — по просьбе Сальери Моцарт играет свой Реквием.

Фальшивую игру скрыпача Моцарт и Сальери слушают, конечно, недолго. Но игру самого Моцарта дадим, не скупясь, — пусть публика хоть полчаса послушает великую музыку, ей полезно.

И вот мы в театре (всё равно: XIX ли, ХХI ли век, безразлично: в Керчи или в Вологде). Моцарт вдохновенно играет, Сальери корчится (сперва от восторга; потом от зависти; потом, уже отравив, от угрызений совести), а спектакль, глядишь, идёт уже около часу, отлично! А после антракта дадим, пожалуй, «Скупого рыцаря»...

Всё так хорошо, так замечательно, а потом вдруг — бац! — «постановка успеха не имела».

Добавим: и не могла иметь.

Ибо ни за какие клавесины Моцарт не садится и никакую музыку в «Моцарте и Сальери» не исполняет.

Скрыпач играет, а Моцарт — нет.

Зачем писать пьесу белыми стихами? Зачем загонять мысли в точный размер? Зачем эта лишняя работа? И зачем поэту вообще писать пьесы, добровольно налагая на себя тяжкие ограничения: невозможны столь любимые авторские «онегинские» отступления, нельзя описывать истинные чувства и мысли героев (а сами герои нередко врут), ничего нельзя, только «входит», «уходит», «играет». Зачем эти мучения, если владеешь безупречной прозой («Пиковая дама», «Капитанская дочка»)?

Но когда Пушкин получил через Бенкендорфа резолюцию императора «переделать трагедию «Борис Годунов» в роман наподобие Вальтер Скотта», его, наверное, чуть не стошнило от этого безобразного совета.

Смешно слышать, будто Пушкин не знал законов сцены; потому, мол, маленькие трагедии и вышли несценичны. [В конце XIX века в России появился ещё один несценичный драматург. Постановки, естественно, «успеха не имели», пока не найден был ключ. И бешеный успех МХТ случился оттого, что Станиславский и Немирович открыли (приоткрыли) чеховскую тайну, часть бесконечной чеховской тайны, оставив ещё много открывать Мейерхольду, Стреллеру, Эфросу, Погребничке...]

О себе самом Пушкин:

Там, там, под сению кулис
Младые дни мои неслись.

«Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры.

У Мольера скупой скуп — и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен. У Мольера лицемер волочится за женою своего благодетеля, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря. У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека. Анжело лицемер — потому что его гласные действия противоречат тайным страстям!»

Чтобы столь точно формулировать, надо быть глубоким знатоком сцены.

Но к чему литературные аргументы в защиту Пушкина? Он же гений. И никакие законы сцены изучать ему не надо; это они ему подчинялись, а не он им.

Пушкин написал «Моцарта и Сальери» стихами. Значит, ему, кроме смысла, был важен ритм! Темп!

Если речь персонажей действительно прерывается музыкой, то Пушкину не составляет труда закончить строку до музыкальной вставки, а после — начать новую. Тогда музыка (сколько бы ни звучала) не разрушает стих.

Так и происходит, когда Моцарт притаскивает к Сальери нищего скрипача.

МОЦАРТ
Войди! Из Моцарта нам что-нибудь.

(Старик играет арию из «Дон Жуана»; Моцарт хохочет.)

САЛЬЕРИ
И ты смеяться можешь?..

Но взгляните на остальные два эпизода, где Пушкин ставит ремарку «играет», подталкивая наши театры музицировать сколько их душе угодно.

В сцене I:

МОЦАРТ
Ну, слушай же.

(Играет.)

САЛЬЕРИ
Ты с этим шёл ко мне
И мог остановиться у трактира...

В сцене II:

МОЦАРТ
Довольно, сыт я. Слушай же, Сальери,
Мой Requiem.

(Играет.)

Ты плачешь?

САЛЬЕРИ
Эти слёзы
Впервые лью: и больно и приятно...

Мы видим, что строка «Мой Requiem. Ты плачешь? Эти слёзы» разбита музыкой («играет»). Но все издания, даже графически, стараются сохранить строку. Она разбивается на части именами персонажей и ремаркой «играет», но части эти в соответствии с волей поэта смещают по книжному листу так, чтобы всякому было видно, что «Мой Requiem. Ты плачешь? Эти слёзы» — одна строка.

Издатели сохраняют строку на бумаге, хотя могли бы доверить это внутреннему слуху читателя. А театр, где строки лишь звучат, ломает стих, вставляя музыку. Она исполняется несколько минут, но и нескольких секунд довольно, чтобы ухо потеряло музыку текста. Получается, что звучит обрывок строки; потом музыка; а потом, после клавишных, речь персонажа начинается опять с обрывка.

Зачем это спотыкание?

Похоже, что театр упёрся в пушкинскую ремарку «играет» и благоговейно исполняет волю автора, не понимая, быть может, его иносказаний.

А вдруг пушкинское «играет» вовсе не значит, что Моцарту в этом месте надо барабанить по клавишам? Вдруг Пушкин с нами играет? Театр — искусство условное. У Шекспира по ремарке армии сражаются, а на сцене при этом — два человека.

Пушкин забавляется. Он играет. «Моцарт и Сальери», конечно, трагедия, но это трагедия Моцарта и Сальери, а не молодого жениха Натальи Гончаровой.

Пушкин сочиняет трагедию. Главное слово — сочиняет. А это лучшая забава на свете.

(Трагедию «Борис Годунов» Пушкин упрямо желал называть «Комедией о Царе Борисе и Гришке Отрепьеве». Закончив её мрачной сценой убийства детей, он не плакал, а прыгал по комнате и хлопал в ладоши и вместо приличного «браво!» кричал себе: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» «Повести Белкина» производят на почтительного читателя почтенное впечатление, почему ж, однако, по словам Пушкина, читая их, «Баратынский ржёт и бьётся»?)

Если Пушкин не оставил Моцарту места для «играет», то, может быть, именно потому, что писал для театра и отлично знал сцену.

Будучи весьма невысокого мнения о тогдашних драматических актерах, он, гений, безусловно, учитывал их возможности.

Допустим, Моцарт музицирует в спектакле. Понятно, что должен делать Сальери: закатывать глаза, ломать руки, стискивать зубы да хоть волосы рвать от зависти. А Моцарту что делать? Сидеть за театральной фисгармонией, изображать вдохновение и шевелить корявыми руками над немой клавиатурой, пока наёмный тапёр бренчит за кулисами «из Моцарта нам что-нибудь»? А публика, особенно в партере, отлично слышит, что звук «не оттуда».

Актёр — тогдашний ли, сегодняшний ли — может замечательно изображать, как гений ест, пьёт, беседует с друзьями, ссорится с женой, — всё, кроме того, в чём гений — гений.

Есть голливудские фильмы, где роль тенора Марио Ланца играет сам Марио Ланца. Но все эти фильмы — слащавые мелодрамы. Великие оперные артисты, изображая самих себя, поют отлично, но играют очень плохо. И фильмы эти никогда не имели настоящего успеха.

Булгаков (глубоко верующий!) не побоялся вывести в романе даже Иисуса Христа. Но когда писал для театра... «Последние дни» Булгакова — это лучшая пьеса о Пушкине, но в числе её персонажей Пушкина нет. Булгаков знал сцену и не хотел ставить перед театром задачу, обрекающую на фальшь.

Моцарт — гений музыки. Какой же драматический актёр способен играть на фортепьяно за Моцарта?

Мы мечтаем, чтобы Моцарта сыграл гениальный драматический актёр, но он по определению не может быть музыкантом-виртуозом.

Мацуев, Кисин или Плетнёв могут, конечно, виртуозно и глубоко сыграть фрагмент Реквиема, но самого Моцарта они не сыграют. Музыкант в драматической роли будет фальшивить так же, как драматический артист сфальшивит на фортепьяно.

Сальери глубоко ненавидит Моцарта. Но, слушая его музыку, не может сдержать слез восторга. Как же должен играть сценический Моцарт, чтоб у Сальери брызнули слёзы? Гениально надо играть.

Если ж Сальери расплачется над убогими звуками, то погубит роль. Мы перестанем ему верить. Над неумелой музыкой плакать? Нет ли луку? — глаза потрём.

Чёрный человек

Театр ставит трагедию так, будто Моцарт и Сальери с луны свалились. Получаются даже не мольеровские типы, а маски — Пьеро и Арлекин из комедии дель арте. Актёры изображают Гений и Злодейство, Зависть и Беспечность. Но где живут герои? Какое у них тысячелетье на дворе?

…Текста так мало (шесть страниц!), что театру кажется, будто это скелет, схема. Театр всё время хочет что-то добавить. Мол, что тут играть? Но давайте почитаем.

МОЦАРТ
Недели три тому, пришёл я поздно
Домой. Сказали мне, что заходил
За мною кто-то. Отчего — не знаю,
Всю ночь я думал: кто бы это был?

Интересно! Беззаботный знаменитый композитор, гуляка праздный, всю ночь не спит, узнав, что к нему заходил неизвестно кто. С чего бы?

«Не знаю», говорит Моцарт. Но это неправда. Он знает. И мы знаем. Это страх лишил сна. Вот подтверждение:

МОЦАРТ
На третий день играл я на полу
С моим мальчишкой. Кликнули меня;
Я вышел. Человек, одетый в чёрном,
Учтиво поклонившись, заказал
Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас
И стал писать — и с той поры за мною
Не приходил мой чёрный человек...

«Сел я тотчас и стал писать». Это самая горькая фраза в трагедии. Но её произносят «влёгкую». Он же гений. Сел — и накатал Реквием.

Но Пушкин рисует картину совсем мрачную.

Моцарт играет с ребёнком; человек в чёрном приходит, заказывает, и гений тотчас бросил всё, бросил сына, сел работать. Что за послушание такое, что за покорность? Приходил невесть кто, даже имени нету.

Это не заказчик приходил. Заказчики сами не ходят.

Моцарта мучит предчувствие конца. Он пишет реквием себе, как приговорённый роет себе могилу. Но это не покорность убийце, а покорность судьбе.

Он и прежде — всего лишь узнав о чёрном визитёре — потерял сон. Сейчас ему постоянно мерещится недоброе.

МОЦАРТ
Мне день и ночь покоя не даёт
Мой чёрный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами...

Вот и минувшей ночью бессонница его томила, и он сочинил музыку. Сальери поражен: «Какая смелость! И какая стройность!» Ещё бы! Эта творческая смелость — единственное убежище Моцарта, ибо пока пишет — не помнит, не думает о чёрном человеке. Это — бегство в сочинительство.

Но вдруг не рок, а всего лишь интриги? И он рассказывает, надеясь, что Сальери обо всём этом что-нибудь знает. Ведь Сальери — придворный композитор. Что-то вроде министра культуры. Он, может быть, сейчас успокоит: брось, там против тебя ничего не имеют.

Но Сальери увиливает, отделывается пустыми словами:

САЛЬЕРИ
И, полно! что за страх ребячий?

Какая высокомерная снисходительность, какая издевка. Ну что ты как ребёнок, ну какие в наше гуманное время могут быть чёрные человеки?

Это оскорбительные утешения. Снисходительные внешне, лицемерные по сути. Чёрные человеки есть, и один из них — рядом с Моцартом сидит. Моцарт не ошибся.

«Что за страх ребячий?» Но разве Моцарт — капризный младенец? Разве чёрный визитёр померещился? Разве привидение приходило и поразило так, что «сел тотчас»? Разве заказа не было?

Но главное слово — которого сам Моцарт избегает — Сальери произнёс: страх.

Рассказывают, как Шостакович (гений!), ожидая ареста, ночами стоял на лестничной площадке, чтоб, если придут за ним безымянные люди в форме, — не напугали бы родных. Стоял, дрожал и заглядывал вниз, в пролёт. А днём, конечно, обедал, шутил, показывал новые сочинения.

Пушкину что, померещился тайный надзор полиции? Тайная недоброжелательность двора (убийственная пиковая дама) то отправляла его в ссылку, то лезла в его интимные письма, то холодно цедила выговор за самовольную поездку в Москву, то разрешала печататься, то запрещала... Всякий раз оправдывая свои действия глубокомысленным суждением о государственной пользе.

Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть Господь судил.

Иль в лесу под нож злодею
Попадуся в стороне,
Иль со скуки околею
Где-нибудь в карантине.

Пушкин заперт в Болдине, он пишет о чувствах Моцарта и Сальери — но мы читаем его мысли и чувства. Он пишет быстро, много — Болдинская осень! — но, может быть, именно потому, что всё время, пока он не пишет , его гнетут ужасные мысли.

Мы читаем, восхищаемся: какая смелость! и какая стройность! и какая продуктивность! А что причиной было? Известно: вдохновение напало, Аполлон посетил. (Аполлон, кстати, не только кифаред, покровитель муз, но и совершенно холодный убийца. Убивал людей десятками, сотнями, целыми городами — и за провинности, и просто по прихоти. И именно оракул Аполлона в Дельфах предрекал Судьбу.)

В маленькой трагедии отражается внутренний мир поэта... Да какой там мир, внутренний разлад, страхи. Оговорюсь: чувствовать страх — не значит трусить. Пушкин известен отчаянной храбростью. Но деться некуда, страх существует, и когда входит Чёрный Человек, у любого смельчака, даже у Дон Гуана, волосы встают дыбом.

Он не боялся ни дуэлей, ни военных стычек, ни двора. Но мысль о том, «что будет с Машкой и Сашкой» (с детьми), если его вдруг не станет, мысль эта мучила его постоянно. Интриги, долги, доносы — душа его под конец была совершенно истерзана.

Не преследования полиции страшили Пушкина, но преследования полиции не облегчают жизнь. Ожидая ареста, сжёг дневники, сжёг важную главу «Евгения Онегина». Неизвестность: что со мною будет? что со мною сделают? Это мучительно.

Эстетическое чувство требует, чтобы великий пал в столкновении с великим противником. Увы.

Лермонтов пишет ужасную правду:

Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид...

Как? Неужели великий гений пал из-за такой ерунды, из-за мелочей?

Бесконечно презирая белокурую смазливую дрянь, Лермонтов чувствует, что дело, конечно, не в Дантесе.

Заброшен к нам по воле рока...
Судьбы свершился приговор.

Рок, Судьба — слова, слова, пишем, пишем — а как они выглядят? А никак.

Смерть — известно: скелет с косой. Бог — бородатый. Ангел — с крылышками. А рок и судьба никак не выглядят. У них нет образа. И они, конечно, посылают исполнителей, а мы в этих подонках (а то и в арбузных корках) не узнаём, отказываемся признать судьбу.

Смерть заходила, заказала Requiem.

...и с той поры за мною
Не приходил мой чёрный человек.

Почему «за мною», а не «за Реквиемом», не «за нотами»? Это Моцарт проговорился или Пушкин?

О конвоире здесь речь или о смерти? А это одно и то же.

ГАМЛЕТ
Но смерть — тупой конвойный.
И не любит, чтоб мешкали.

«И с той поры за мною не приходил мой чёрный человек». Моцарт непрерывно ждет. Мандельштам от такого ожидания с ума сошёл, пытался покончить с собой.

Я на лестнице чёрной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Не эти ли стихи через десять лет бормотал Шостакович, ночуя на лестничной площадке?

Моцарт, придя к Сальери с новым сочинением, прежде чем «играет», произносит некое вступление.

Бессонница моя меня томила,
И в голову пришли мне две, три мысли...
Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюблённого — не слишком, а слегка.
С красоткой, или с другом — хоть с тобой.
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое...

Вот какие мысли приходят гуляке праздному. «Незапный мрак» — это что?

Моцарт загнан, затравлен. И сейчас будет отравлен. То есть избавлен от мук.

— Это вы Пушкину навязываете своё, — говорит рассудительная дама с высшим образованием. — А он, Пушкин, об этом не думал.

А вы-то почём знаете, о чём он думал — запертый, ссыльный, поднадзорный, невыездной? Неблагонадёжный, которому приходилось уже лгать на допросах, отрекаться от собственных стихов, от собственных мыслей, приходилось подписывать ложные показания; а власть угрожающе говорила ему: «Вы обманули».

Он разве выдумал своих Моцарта и Сальери от скуки, от нечего делать?

О чём он думал? В точности сказать нельзя, но догадаться иногда можно.

Виселица с пятью повешенными. Пушкин рисует её в 1826 году — понятно, сразу после ужаснувшей его казни декабристов. Но и спустя два года, сочиняя в 1828-м романтическую «Полтаву», Пушкин рисует ещё две точно такие же виселицы (с пятью телами на каждой), рядом ещё две одиночные виселицы.

Четыре виселицы на одном листе — это, как говорится, машинально, в задумчивости. Никаких виселиц в «Полтаве» нету. Там казнят топором. Значит, это не иллюстрация к сочиняемым стихам. (Будь иллюстрация — была бы одна плаха.) Это не творческая мысль водит пером, это его подсознание пытается отделаться от того, что его невольно временами гложет:

И я бы мог, как шут, висеть.

Отъезжая (на наше счастье!) в Болдино, он пишет Плетнёву: «Милый мой, расскажу тебе всё, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска... Еду в деревню, Бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм... Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостию... Грустно, душа моя». Гуляка праздный? И уже из Болдина: «Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь». (На тот свет.)

Пушкин на повороте судьбы. Он — жених. Предчувствия томят его. И мы знаем — не напрасно.

О чём он думал?

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне...

«Сел я тотчас и стал писать» — так даже песенку не сочиняют: без раздумий, без подготовки. Видно, реквием в душе уж был готов.

САЛЬЕРИ
Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?

МОЦАРТ
Давно, недели три.

Актеры-Моцарты произносят этот ответ с беспечной рассеянностью, можно сказать, с придурковатостью. Публика отзывается довольным, понимающим смешком. Действительно, как забавен этот Моцарт, чудак. Другие годами пыхтят (кому-то и всей жизни не хватает), а этот гений — заказали, сел, написал, теперь вот мается: не знает, кому отдать, потому что даже не догадался, чудак, спросить имя и адрес заказчика. И три недели для него — «давно».

Актёры-Моцарты играют, таким образом, по нотам Сальери. Они играют Моцарта таким, каким видит его Сальери: безумец, гуляка праздный.

И мы (публика) принимаем эту сальерианскую трактовку. А при этом всё удивляемся: как это мог свет смотреть на Пушкина глазами Булгарина и придворных лоботрясов?

Нет, если гений настолько готов к реквиему, что достаточно случайного толчка, чтоб он всё бросил, сел тотчас... Как же он жил, что было на душе? Значит, не оперетку мурлыкал, бродя по улицам. У праздных гуляк не рождаются реквиемы.

Играют Моцарта с глуповатой блуждающей улыбкой, с мечтательно закаченными глазами, с той самой жестикуляцией, от которой тщетно предостерегал актеров Гамлет:

Не пилите воздух вот этак руками.

И проходят мимо важных слов Сальери, которые показывают Моцарта удручённым так, что уже не до приличий:

САЛЬЕРИ
Обед хороший, славное вино,
А ты молчишь и хмуришься.

Что ж этот гуляка праздный молчит и хмурится? Это даже невежливо. Его пригласили на ланч. И не куда-нибудь, а в трактир Золотого Льва, это, видимо, что-то пятизвёздочное. Министр культуры не позовёт в забегаловку, да и не бывает в забегаловках «особой комнаты, фортепиано» (ремарка Пушкина).

САЛЬЕРИ
Что ты мне принёс?

Это начальственный тон. И тон ответа тоже очень характерен.

МОЦАРТ
Нет — так; безделицу. Намедни ночью
Бессонница моя меня томила,
И в голову пришли мне две, три мысли.

Он как бы извиняется, что такими пустяками отвлекает важного человека.

Театры, недолго думая, представляют Моцарта искренним другом Сальери. Более того, их Моцарт настолько не от мира сего, что искренне считает Сальери равным себе. (В искусстве Моцарт выше.)

МОЦАРТ (о Бомарше)
Он же гений,
Как ты да я.

Моцарт, похоже, льстит. Потому ли, что Сальери — музыкальный министр, госзаказчик? Или потому, что великодушие гения склонно щадить чужое самолюбие?..

Но Моцарт плохо умеет льстить. Он проговаривается.

МОЦАРТ
Ты для него Тарара сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив...
Я всё твержу его, когда я счастлив...
Ла ла ла ла...

Эти пушкинские многоточия очень смешные. Моцарт нанизывает одну неуклюжесть на другую, пытается исправиться, но получается только хуже.

Вещь славная — так можно говорить о сыре, бутылке, и сам Сальери только что говорил о славном вине. Сказать про оперу министра «вещь славная»... Да ещё уточнить: там есть один мотив. Один на всю оперу — негусто. Моцарт спохватывается: «Я всё твержу его, когда я счастлив... Ла ла ла ла...» Нечего сказать, похвалил.

Моцарт сознает свою гениальность. И относительно Сальери не может заблуждаться. Да и сам Сальери относительно себя не заблуждается.

Чаша дружбы

САЛЬЕРИ
...я избран, чтоб его
Остановить — не то мы все погибли,
Мы все, жрецы, служители музыки,
Не я один с моей глухою славой...
...Как некий херувим,
Он несколько занёс нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!

О себе: глухая слава, чадо праха. О Моцарте: херувим, райские песни. Сильнее сознавать разницу невозможно. Если даже Сальери, несмотря на все свое самолюбие, видит непреодолимую пропасть между своей музыкой и музыкой Моцарта, то уж Моцарт, конечно, не может заблуждаться. И моцартовское «он же гений, как ты да я» ранит Сальери ужасно. Он не дурак, и на комплимент отзывается очень холодно.

САЛЬЕРИ
Ты думаешь?

Ну, пей же.

Знает ли Моцарт, что смерть пришла? Знает, конечно. Он чувствует, что Реквием написал себе.

Знает ли, что Сальери сейчас его отравит? Должно быть, знает. Если Пушкин знает, то и Моцарт, сочиняемый Пушкиным, должен знать. Ибо и Моцарт, и Сальери — лишь персонажи «двух, трёх мыслей», пришедших поэту. Да и ситуация знакомая.

ГАМЛЕТ
Ты не поверишь,
как нехорошо на душе у меня!

Горацио отговаривает: «Не ходите». Но Гамлет не хочет уклоняться.

ГАМЛЕТ
Если не теперь, то всё равно когда-нибудь.
А если всё равно когда-нибудь,
то почему бы не теперь?

Он устал, он душевно измучен, что же бегать от судьбы? Начнёшь от неё бегать — не остановишься. Да и что толку. Вон Эдип бегал и добегался.

Через минуту Лаэрт, уже держа в руке отравленную шпагу, совершенно искренне произнесет слова Сальери о братской дружбе.

ЛАЭРТ
Ценю предложенную вами дружбу
И дружбой отплачу.

Достойный благородный молодой человек. Слушаешь — веришь. Жаль, что шпага отравлена.

Гамлет не знает, что его сейчас отравят (его же не проткнули, а царапнули ядом, отравили). Но он готов.

САЛЬЕРИ
(Бросает яд в стакан Моцарта.)
Ну, пей же.

Почему ж не выпить?

МОЦАРТ

За твоё
Здоровье, друг, за искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии.
(Пьет.)

Здесь нет лицемерия. Здесь лишь наше нежелание понять истинный смысл слов.

У одной мамы (Гармонии) два сына. Братья, значит. Братская любовь? Да, как у Каина с Авелем. Каин ведь тоже убил из зависти, убил того, кому Бог оказал предпочтение. И Сальери не замечает, что совершенно по-библейски, по-каински ругается с Богом.

САЛЬЕРИ
Мучительно завидую. — О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?..

Совершенный Каин, который ведь много трудился, пахал.

В народных сказках убивают тоже не чужие дяди, а родные братья (или сестры).

Гармония — не идиллия. Это в Идиллии все — ангелы сияющие. А Гармония — это высокое и низкое, чёрное и белое, гений и злодейство, Бог и дьявол, жизнь и смерть.

Мне говорят: «Ты что? страх непродуктивен; ни к Пушкину, ни к его Моцарту твои рассуждения неприложимы». Я соглашаюсь, начинаю менять, ломать, зачёркиваю «Моцарту постоянно мерещится слежка», пишу: «мерещится недоброе»... И вдруг вспоминаю Ахматову:

А в комнате опального поэта
Дежурят страх и муза в свой черед.
И ночь идёт,
Которая не ведает рассвета.

Муза переплавляет в стихи (в музыку) тот ужас, который приходил. Он должен быть изжит, переработан, иначе сумасшествие. Или — жизнь в роли твари дрожащей.

Страх и муза в свой черёд . Но смена караула происходит не по часам. По очереди не значит поровну, а значит: когда муза уходит, приходит страх.

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон...

Страх занимает столько, сколько ему оставит муза. Поэтому гений мало боится. У него на это нет времени.

Мандельштам очень боялся. Жуткий страх (когда ноги отнимаются) он описал в совершенно бесстрашных стихах:

Мы живём, под собою не чуя страны...
Что ни казнь для него — то малина.

Назвать всесильного диктатора садистом и палачом — это самоубийство. Вот каких жертв требует себе Аполлон.

А мы всё — кудри, очи... актёры пилят воздух вот этак руками...

Пушкин — что, гуляка праздный? Чирикал, как соловей, по причине хорошей погоды? Это он, у кого даже юродивые занимаются публичной и очень рискованной политикой.

ЮРОДИВЫЙ
Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича.

В глаза назвать царя убийцей... Долго не проживёшь.

Актёры в этой сцене играют ласкового, милосердного Бориса.

ЦАРЬ
Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка.

Годунов жестокий прагматик, не дурак, ценит общественное мнение, знает свою ущербность (он же не наследственный, а избранный монарх), лицемер, как все властители. Он не позволит охране при всём народе рвать на куски юродивого. Зачем? Через неделю юродивый тихо сгинет без следа...

МОЦАРТ
Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?

САЛЬЕРИ
Не думаю: он слишком был смешон
Для ремесла такого.

Проговорился! Сальери бессознательно говорит об отравлении как о ремесле, о работе! Отравитель по страсти — должен был бы говорить об эксцессе, но не о профессии.

Сальери хорошо и точно знает смысл слова «ремесло».

САЛЬЕРИ
Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп.

Он говорит, как прозектор. И то, чем он занимается сейчас (убийство), он называет ремеслом, профессией.

«Он слишком был смешон для ремесла такого», — говорит Сальери Моцарту, а про себя думает: для того, чем я сейчас занимаюсь.

«Он слишком был смешон» — Сальери устанавливает разницу между Бомарше и собою. К себе он относится очень серьезно.

Сознавая ли, не сознавая ли свою бездарность, серость делает ставку на карьеру, а не на искусство. Карьеру Сальери сделал.

Как всякий царедворец, он лицемер. Попивая кофе в своём кабинете, он поглаживает перстенёк с ядом. Так киллер ласково поглаживает оптический прицел перед тем, как приговор привести в исполнение.

САЛЬЕРИ
Теперь — пора! заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.

Наедине с собой, с предельной откровенностью признавая себя прахом, а Моцарта — херувимом, он планирует убийство. И при этом стакан с ядом ласково называет «чашей дружбы». Надо же, как въелось лицемерие.

Как всякий царедворец, Сальери придумывает общественную пользу в оправдание своему злодейству.

САЛЬЕРИ
Что пользы, если Моцарт будет жив
И новой высоты ещё достигнет?
Подымет ли он тем искусство? Нет...

Совершенно ждановское рассуждение, глубокомысленное суждение государственного человека ; забота об искусстве.

А терпелив! Восемнадцать лет яд носил; и оскорбляли, и то, и сё, но — терпел. А сегодня убьёт, и как публично! Отравленный в ресторане, Моцарт умрёт. Не исключено следствие. Официант вспомнит, с кем Моцарт пил перед смертью... Однако Сальери это почему-то не беспокоит. Он почему-то уверен, что его не тронут.

Но Сальери немедленно настигает иная (не полицейская) катастрофа. Он был истерзан. Он убеждал себя:

Я избран, чтоб его остановить.

Он уверил себя, что это миссия:

Нет! не могу противиться я доле
Судьбе...

Он жаждал покоя. А этот херувим мучил — возбуждал бескрылое желанье; так улетай же — чем скорей, тем лучше. И убил.

Но в тот же миг, как должен был снизойти на душу желанный покой, её пронзает ужас: я — не гений! Дьявол обманул. Душу забрал, а радости не дал. Напротив, теперь вся оставшаяся жизнь отравлена: «Ужель он прав, и я — не гений!»

Слова Моцарта об искренней дружбе, о гениальности Сальери театр принимает всерьёз. А поскольку Моцарт тут же говорит, что гений и злодейство две вещи несовместные, то и делается решительный вывод: Моцарт не знает, что Сальери сейчас его убьёт.

А он знает.

На это — как, улыбаясь, говорит Воланд — существует «шестое доказательство , и оно вам сейчас будет предъявлено».

МОЦАРТ
Мне день и ночь покоя не дает
Мой чёрный человек… Вот и теперь
Мне кажется, он с нами...

Сцена известна всему миру. Вино налито, и Он говорит: один из вас предаст меня.

Что ты, Равви, что за страх ребячий?

Моцарт знает.

Потому что иначе — неинтересно.

Играют Гений и Злодейство, Добро и Зло. А надо играть не абстракции и даже не Моцарта и Сальери (Бог знает, какие они были). Надо играть Пушкина. (Так же, как надо играть Шекспира, а не доискиваться, каким был в жизни Гамлет, принц IХ века.)

Не знает — и пьёт яд; тут нечего играть, кроме глупого добродушия. А вот знать и выпить — тут есть что играть.

Если не знает — тогда не трагедия. Случайная смерть. Поскользнулся и упал на амбразуру — водевиль. Бросился на амбразуру — совершенно иное: сознательный, трагический выбор.

Иисус едва успел с невыразимой мукой взмолиться: «Да минует меня чаша сия!» — глядь, уже идёт Иуда, несёт чашу дружбы. Следом конвой.

Христу, могущему ходить по воде аки по суху, останавливать бури, воскрешать мертвых, ничего не стоило избежать примитивного ареста, поразив врагов слепотой или просто исчезнув. Но он не скрылся. Он даже не уклонился от поцелуя. Он позволил Иуде поцеловать себя и тихо спросил: «Друг, для чего ты пришёл?» (Матф. 26. 50).

Знает, что не друг. Знает, для чего пришёл. И уж, конечно, не лицемерит. Иисус Христос ненавидел лицемеров и сам никогда не лицемерил.

Всё зная наперёд, обратиться к предателю «друг» — это тяжёлый удар. В ту же ночь Иуда повесился.

Бумажка с нотами

Как же быть актерам? Что делать с проклятым «играет»? Да то, что написано.

МОЦАРТ
Бессонница моя меня томила,
И в голову пришли мне две, три мысли.
Сегодня их я набросал...

Ночью к Моцарту пришла музыка, на подвернувшемся клочке он её записал. Первое и естественное желание автора — показать новую вещь понимающему человеку. Схватил бумажки и побежал к Сальери. Бумажки и теперь в руках.

Сальери хоть и не гений, но высочайший профессионал, композитор, дирижёр. Как всякий дирижёр, Сальери, глядя в партитуру, мгновенно и идеально слышит музыку.

Моцарту нет нужды играть. Сальери, читая, слышит ноты не по очереди, как при игре, а сразу весь лист. И — потрясён.

Один взгляд и — мгновенное потрясение. А в театре в этот миг из динамиков ударит лучший симфонический оркестр мира, и мы (зрители) поймём: эта музыка звучит в мозгу Сальери — вот он и потрясён.

Ты с этим шёл ко мне?!.

Моцарт получил то, чего хотел (то, о чем мечтает любой

МОЦАРТ
Что ж, хорошо?

(И показывает ещё листок.)

САЛЬЕРИ
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь.

Это же так ясно и понятно написано. Ведь и мы, если кто-то вдруг приносит новые стихи и хочет прочесть, отнимаем листок: дай, глазами я лучше понимаю.

Смотрите: в той же сцене, чуть выше.

МОЦАРТ
Нёс кое-что тебе я показать...

САЛЬЕРИ
Что ты мне принёс ?

Моцарт, конечно, не нуждается в нотах, чтоб играть свою музыку. Он мог бы сказать: «Шёл кое-что тебе я показать» (ведь и сейчас говорят «показать песню»). И Сальери мог бы спросить: «С чем ты ко мне пришёл?» Но в руках у Моцарта свернутые в трубку листы.

Еще одно подтверждение такой трактовки — в первом монологе Сальери:

САЛЬЕРИ
Я жёг мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки, мной рожденны,
Пылая, с лёгким дымом исчезали.

Пылали, конечно, ноты, а не звуки. Но говорит он точно.

Жгут ноты, но, конечно, звуки, музыку. (Ведь не буквы сжёг Пушкин, а Десятую песнь «Онегина».)

Если звуки можно жечь — значит, их можно и читать. В финале это происходит ещё сильнее.

Теперь в руках Моцарта не клочки, на которых он второпях записал ночные «две, три мысли». Теперь у него партитура отделанного, законченного Реквиема. Он знает цену этой своей смертельной работе. И уже не суетится, не заглядывает в глаза.

МОЦАРТ
Довольно, сыт я.

(Открывает партитуру.)

Слушай же, Сальери,
Мой Requiem.

(Показывает первый лист; у Сальери — первого в мире, кто видит моцартовский Реквием, — брызгают слёзы; он потрясён и партитурой, и тем, что сейчас впервые в жизни убил человека; это дольше описывать, чем играть, это — одно мгновение.)

Ты плачешь?

САЛЬЕРИ
Эти слёзы...
________________

И в голову пришли мне две, три мысли...

Пришли! Снаружи. Бродили и пришли. Кому — в гости, а кому — домой. Они бездомные. Их можно прогнать, а можно оставить, усыновить, вырастить; а можно погубить, залить, «откупорив шампанского бутылку».

В любом случае пришедшая мысль отличается от выдумки. Выдумка — это изнутри, искусственная кукла.

Вероятно, надо соответственно себя вести, чтоб мысли захотели к тебе прийти. А ещё им надо, чтобы вход был открыт и чтобы было хоть немножко места.

1980—1997

* Теперь доказано — уменьшается.

) (A special room at an inn; a piano.
Mozart and Salieri at a table.)

You seem a little down today?

You surely are upset with something, Mozart?
Good dinner, glorious wine, but you keep quiet
And sit there looking gloomy.

I should own,
My Requiem"s unsettling me.

Your Requiem!--
You"ve been composing one? Since long ago?

Long: some three weeks. A curious incident...
I haven"t told you, have I?

Then listen:
About three week ago, I came back home
Quite late at night. They told me that some person
Had called on me. And then, I don"t know why,
The whole night through I thought: who could it be?
What does he need of me? Tomorrow also
The same man came and didn"t find me in.
The third day, I was playing with my boy
Upon the floor. They hailed me; I came out
Into the hall. A man, all clad in black,
Bowed courteously in front of me, commissioned
A Requiem and vanished. I at once
Sat down and started writing it -- and since,
My man in black has not come by again.
Which makes me glad, because I would be sorry
To part with my endeavor, though the Requiem
Is nearly done. But meanwhile I am...

I"m quite ashamed to own to this...

By day and night my man in black would not
Leave me in peace. Wherever I might go,
He tails me like a shadow. Even now
It seems to me he"s sitting here with us,
A third...

Enough! what is this childish terror?
Dispel the empty fancies. Beaumarchais
Used to instruct me: "Listen, old Salieri,
Whenever black thoughts come into your head,
Uncork yourself another Champagne bottle
Or reread "Le mariage de Figaro.""

Yes! I remember, you were boon companions
With Beaumarchais; you wrote "Tarare" for him --
A glorious thing. It has one melody...
I keep on singing it when I feel happy...
La la la la... Ah, is it right, Salieri,
That Beaumarchais could really poison someone?

I doubt he did: too laughable a fellow
For such a serious craft.

He was a genius,
Like you and me. While genius and evildoing
Are incompatibles. Is that not right?

(Throws the poison into Mozart"s glass.)

Well, now drink.

Here is a health
To you, my friend, and to the candid union
That ties together Mozart and Salieri,
Two sons of harmony.

(Drinks.)

But wait, hold on,
Hold on, hold on!.. You drank it!.. Without me?

(throws his napkin on the table)

That"s it, I"m full.

(He goes to the piano.)

And now, Salieri, listen:
My Requiem.

(He plays.)

Such tears as these
I shed for the first time. It hurts, yet soothes,
As if I had fulfilled a heavy duty,
As if at last the healing knife had chopped
A suffering member off. These tears, o Mozart!..
Pay no respect to them; continue, hurry
To fill my soul with those celestial sounds...

If only all so quickly felt the power
Of harmony! But no, in that event
The world could not exist; all would abandon
The basic needs of ordinary life
And give themselves to unencumbered art.
We"re few, the fortune"s chosen, happy idlers,
Despising the repellent cares of use,
True votaries of one and only beauty.
Is that not right? But now I"m feeling sick
And kind of heavy. I should go and sleep.
Farewell then!

See you later.

(Alone.)

You will sleep
For long, Mozart! But what if he is right?
I am no genius? "Genius and evildoing
Are incompatibles." That is not true:
And Buonarotti?.. Or is it a legend
Of the dull-witted, senseless crowd -- while really
The Vatican"s creator was no murderer?

Translated by Genia Gurarie.

This work is licensed under the terms of the
GNU Free Documentation License.